[indent] О том, что Дафна в больнице я узнал глубокой ночью.
[indent] Это был тот самый телефонный звонок, который не ждешь. Который не ожидаешь услышать, когда в твоей жизни все более-менее наладилось. Она должна была быть со мной. В ту ночь. Я должен был следить за ней, за ее состоянием, просчитать каждое движение, действие и решение, которое могло всплыть в ее голове. Я знал ее слишком хорошо, но все же отпустил поводок контроля, решил, что так будет лучше – если в ее жизни будет немного самостоятельности. Но она ушла под покровом ночи, не сказав мне ни слова. А потом этот чертов телефонный звонок. На том конце провода слышно какое-то движение, голос врача звонки, взволнованный, а у меня внутри все скручивалось от напряжения. Из больниц не звонят просто так. Особенно ночью.
[indent] Через полчаса на ногах были все люди Тони. Я мчался в больницу, из которой мне звонили и пытался дозвониться до брата, который был далеко за пределами страны. Его поездка в Италию сейчас была очень некстати, но я не мог винить его за то, что он не предсказывал будущее или не знал, что мне нужна будет его помощь. У него сейчас раннее утро и не отвеченный телефонный звонок – это лишь временное событие. Он перезвонит. Рано или поздно – перезвонит и мы все решим, как было раньше. Но сперва – нужно понять, что именно произошло.
[indent] Вхожу в здание больницы один, попросив водителя остаться на месте. Прохожу по белоснежным коридорам прямиком к стойке администратора. Девушка в розовой униформе отвечает на звонки и делает записи в большом журнале. Я опираюсь на стойку, от нетерпения и нервного напряжения начинаю барабанить по ней пальцами. Девушка – на ее бейдже было написано «Лиззи» - обращает на меня внимание лишь спустя несколько минут, сразу после того, как кладет телефон на базу. – Слушаю вас? – ее глаза не выражают никаких эмоций, только любопытство. – Мне звонили, совсем недавно. Дафна Мёрфи, сказали, что она здесь в тяжелом состоянии, я сам не понял, что произошло, но мне нужно увидеть ее, - девушка кивает головой и начинает перебирать записи – видимо те самые, что приносят врачи после обходов. – У нас в больнице нет пациенток с такой фамилией, - констатирует она, переводя взгляд с бумаг на меня. Я скриплю зубами так сильно, что этот неприятный звук отдается у меня в ушах. – Веласко, - поправляю себя и от этой фамилии меня начинает потряхивать. Пальцы, которые еще недавно стучали по стойке, сейчас сложились в кулаки, а костяшки побелели от напряжения. – Дафна Веласко, - называю полные данные девушки, ради которой я готов был отдать собственную жизнь. Девушка за стойкой кивает мне, а потом начинает новый круг ада, в котором я оказался. Гребаная бюрократия, от которой меня тошнит. – Кем вы ей приходитесь? В ее палату допускаются только близкие родственники, - она закрывает журнал, в котором видимо находит данные о Дафне. – Я ее... - не могу выдавить слово «друг», потому что это даже звучит смешно. Друзья не спят и не помогают другому в разводе, чтобы наконец стать семьей – той самой, которой должны были стать еще черт знает сколько времени назад. – Послушайте, Лиззи, - я огибаю стойку, буквально наваливаясь на нее. Мои глаза становятся жесткими холодными, как стекла от разбитого окна или зеркала. – Я Джерри Малоуни, и мне насрать на ваши бюрократические правила. В какой она палате? – рычу сквозь зубы, бросая взгляд по сторонам. Я не хочу, чтобы кто-то видел или слышал, как я пользуюсь собственной фамилией для достижения своих, пусть даже таких важных, целей. – Мистер Малоуни, я не могу... Правила больницы не позволяют, - я рычу так, что она вздрагивает, цепляюсь пальцами за журнал, лежащий на ее столе и начинаю самостоятельно искать нужную мне фамилию. – Она в реанимации, в тяжелом состоянии. Туда не пускают даже родственников. Пожалуйста, подождите, когда врач разрешит допуск к ней, и я пропущу вас... Вне правил, - последние слова она говорит очень тихо, но мой тонкий слух все же улавливает их. Я с хлопком закрываю журнал, заставляя администратора вздрогнуть, а потом возвращаю его обратно на ее стол. – Я буду в креслах тут, - киваю взглядом на места для посетителей, - и я надеюсь после реанимации у нее будет лучшая палата в этой больнице. Это даже не обсуждается. Все расходы запишите на мое имя, - я хлопаю ладонью по плоской поверхности стойки, а затем, развернувшись на каблуках, направляюсь в зону ожидания.
[indent] И это было самое ужасное время ожидания в моей жизни.
[indent] Часы на стене отсчитывали минуты с издевательской медлительностью. Стрелки ползли как сквозь патоку, и каждая минута была наполнена таким количеством страхов, догадок и предположений, что к утру я чувствовую себя выпотрошенным изнутри. Что с ней случилось? Почему она в реанимации? Насколько тяжёлое состояние? Кто это сделал? Каков ответ на последний вопрос я, конечно, догадываюсь. В глубине души я знаю, что именно произошло. Знаю с той самой секунды, как услышал слово «больница». Только один человек в этом мире мог причинить Дафне боль, и он непременно поплатится за это, как только я буду уверен, что она в безопасности. Несколько раз я вскакивал с кресла и начинал мерить шагами холл – от стены до стены, туда-сюда, как зверь, которого запрели в ненавистной клетке. Медсёстры косились на меня с опаской. Мне было плевать. Спустя несколько часов, когда от перенапряжения и сильного стресса я забываюсь в тревожном сне прямо на маленьком пластиковом сиденье, ко мне подходит та самая администратор. Рядом с ней стоит врач – мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и планшетом в руках. Я вскакиваю на ноги мгновенно, сбрасывая остатки дрёмы как ненужную шелуху. – Мистер Малоуни? – врач говорит спокойно, размеренно, тщательно подбирая слова. – Миссис Веласко перевели из реанимации в отдельную палату. Её состояние стабилизировалось, угрозы жизни больше нет. Однако... – он делает паузу, и моё сердце пропускает удар. – Она перенесла серьёзную физическую травму. Множественные ушибы, переломы рёбер, черепно-мозговая травма лёгкой степени. Также у неё были... – он осекается, видимо, вспоминая о врачебной этике. – Были внутренние повреждения. Мы сделали всё возможное. Сейчас она в сознании, но ей нужен покой и никаких стрессов, - он цокает языком, измеряя меня взглядом: видимо пытается понять насколько возможно, что в моем присутствии она не будет испытывать стресс. О внутренних повреждениях он сказал как-то особенно осторожно, но я, оглушённый списком травм, не придаю этому значения. Моё воображение уже рисует картины одна страшнее другой. Переломы рёбер. Черепно-мозговая травма. Мой мозг отказывается принимать, что всё это – результат действий человека, который клялся ей в любви у алтаря. – Я могу её увидеть? – спрашиваю я, и мой голос звучит почти умоляюще. Я никогда не умел просить, но сейчас был готов умолять. Врач кивнул. – Палата триста двенадцать. Третий этаж. Только прошу вас, будьте осторожны. Ей сейчас очень тяжело. И физически, и... – он снова осёкся. Но я уже не слушал его. Я почти бежал к лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не обращая внимания на возмущённые возгласы персонала. Третий этаж. Длинный коридор, который казался почти бесконечным. Дверь нужной мне палаты. Я останавливаюсь перед ней, перевожу дыхание, пытаясь собраться с мыслями. Я не знаю, что увижу за этой дверью. Не знаю, готова ли она меня видеть. Не знаю, что именно я ей скажу. Но точно знаю, что должен быть там, с ней, рядом.
[indent] Я открываю дверь. И вхожу в эту звенящую тишину.
[indent] Она стоит у окна, спиной ко мне. Больничный халат висит на плечах как на вешалке, и даже сквозь ткань я вижу, как она исхудала. Как осунулась. Волосы, которые она всегда так любила распускать по плечам, сейчас были собраны в неряшливый пучок на затылке, и из него выбивались спутанные пряди. В воздухе висит запах сигаретного дыма – горький, едкий, неуместный в стерильной чистоте больничной палаты. Я не бросаюсь к ней с объятиями, хотя каждая клетка моего тела кричит об этом. Я не говорю пустых слов утешения, потому что знаю: сейчас они ей не нужны. По тому, как напряглись её плечи, когда она услышала мои шаги, по тому, как она не обернулась, – я понимаю, что ей нужна тишина. Ей нужно собрать себя по кусочкам в том ритме, который она сама для себя выберет. Я сую руки в карманы, чтобы скрыть дрожь пальцев, и жду. Просто стою и жду, когда она будет готова. Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем она повернулась ко мне и заговорила. Сейчас, когда мы стояли практически лицом к лицу, я наконец смог увидеть то, что она прятала от меня за своей спиной. Под светом больничных ламп, которые искажали оттенки так сильно, что хотелось протереть кулаками глаза – я, наконец, увидел её лицо. Вернее, то, что от него осталось. Синяки расползались по скулам и подбородку, переходя в шею, где отчётливо виднелись следы пальцев – тёмные, багровые, похожие на ожерелье, которое носит смерть. Над бровью – шов. Губы разбиты. Под глазами залегли такие тени, будто она не спала целую вечность. Мою Дафну превратили в боксёрскую грушу. Я стою в дверях и смотрю на неё, и всё внутри меня медленно превращается в лёд. Её голос тихий, надтреснутый, но в нём звенит такая сталь, какой я никогда ни от кого не слышал. Ощущение, что еще чуть-чуть и ее голос треснет, но нет. Она стойко держится, держит себя, свою спину так, будто за ней где-то стоит железная балка и не позволяет ей сутулиться. Каждое её слово падает в тишину палаты как камень в бездонный колодец – тяжело, глухо, неотвратимо. А потом она говорит то, от чего моя кровь превращается в лёд. Наша фамилия напугала его. Дафна говорит это так, будто речь идет о чём-то незначительном, но я слышу каждое слово с той пугающей ясностью, с какой слышишь звук взводимого курка в абсолютной тишине. Люди, на которых работал Энди Веласко, знают мою семью. Знают и видимо боятся. Это многое меняет, но не для того жалкого подобия мужа – для него все было предрешено в тот момент, когда моя любимая женщина повернулась ко мне лицом. Она говорит, что хочет сообщить ему новость о скорой кончине. Говорит, что не сможет убить, и в воздухе повисает незаконченное «пока что», от которого у меня по спине пробегает холодок. Моя Дафна, которая раньше верила, что всё можно решить разговором. Теперь она стоит передо мной и говорит о смерти с той же интонацией, с какой когда-то обсуждала, что приготовить на ужин. – Хорошо, - говорю я, чувствуя, как скрипит мой голос от перенапряжения. Я чувствую, как в моих карманах сжимаются пальцы, как желваки неумолимо двигаются, будто я разминаю челюсть перед сложным боем.
[indent] Я делаю несколько звонков, собирая необходимых мне людей. Делаю это за пределами больничной палаты, покинув ее почти сразу после того, как дал согласие. Мы обсудим все позже. Я смогу пожалеть ее и обнять, когда точно буду знать, что ее душа спокойна, что она не будет больше бояться или думать о мести. Я прекрасно понимал ее, знал, что она чувствует. И не мог отнять у нее этих ощущений. Просто потому, что, не прожив их – она не сможет стать собой. В палате у Дафны я оставляю Каина. Он не любит болтать и не будет мешать ей переваривать все свои мысли, зато станет надежным тылом, который сможет сохранить в безопасности эту женщину. Каин не очень доволен моим решением, предпочитая скорей ломать кости и резать вены ублюдку, но я был не преклонен.
[indent] Остаток ночи, жалкие несколько часов, которые от нее остались, я провожу в машине, припаркованной у входа в больницу. Спать я не могу. Есть – не могу. Я просто сижу, смотрю на освещённые окна здания, и прокручиваю в голове каждое мгновение последних месяцев. Вот Дафна приходит ко мне, уставшая, измотанная бракоразводным процессом, и я обещаю ей, что всё будет хорошо. Вот мы сидим на кухне в моей квартире, и она смеётся над какой-то глупой шуткой, а я смотрю на неё и думаю, что готов прожить так всю оставшуюся жизнь. Но все эти воспоминания сейчас кажутся такими далекими и нереальными, что от мыслей об этом мне становится еще хуже.
[indent] За ночь мои люди обзвонили полгорода, подняли все связи, задействовали информаторов, которых я предпочёл бы не трогать без крайней необходимости. У меня было имя. У меня был адрес – старая квартира Веласко в промышленном районе, где он обычно отсиживался, когда дела шли совсем плохо. У меня было описание машины, на которой он скрылся с места преступления. У меня даже был человек, который видел его в баре через час после того, как Дафну увезли на скорой. Подонок сидел и пил виски, празднуя свою победу над беззащитной женщиной. Это было последнее виски в его жизни, по крайней мере – последнее, которое он выпил с целыми руками. Машина Веласко нашлась на окраине города, в районе, который даже днём выглядел так, будто здесь никогда не восходит солнце. Старые пятиэтажки с облупившейся штукатуркой, ржавые гаражи, заколоченные окна и вонь помойки, которая въелась в асфальт настолько, что её не мог смыть даже самый сильный ливень. Энди прятался в квартире на первом этаже, думая, что его не найдут, но мой информатор сдал его за десять минут. Мы вошли в подъезд вчетвером: я, двое моих парней и ощущение неотвратимой расправы, которое висело в воздухе как запах озона перед грозой. Дверь в квартиру была хлипкой, обшарпанной, из тех, что выбиваются одним хорошим ударом ноги. Я не стал церемониться. Удар, треск, летящие в стороны щепки – и мы внутри. Запах перегара и страха ударил в нос так резко, что я едва не поморщился. На кухне горел свет, на столе стояли бутылки – много, слишком много для одного человека. Он действительно праздновал, а потом, осознав неизбежность своего жалкого конца – попытался сбежать. У него даже был старый пистолет, который он выхватил откуда-то из-под диванной подушки. Но он был пьян, а мои люди – трезвы и злы как черти. Один из них выбил оружие у него из руки, второй заломил руку за спину так, что хрустнули суставы. Энди закричал, но его крик оборвался, когда я подошёл вплотную и схватил его за волосы, заставляя запрокинуть голову. – Ты знаешь, кто я? – мой голос звучит глухо, как раскат далёкого грома. Он пытается кивнуть, но я держу его голову слишком крепко. – Ты знаешь, что ты сделал? Ты поднял руку на женщину. На мою женщину. И ты думал, я не узнаю? Думал, ты сможешь спрятаться? – рычу я, чувствую, как эта хлипкая голова в моей руке начинает сотрясаться в рыданиях. Он расплакался, как девчонка, наверное, думая, что сможет разжалобить меня. Но это лишь придавало мне уверенности в том, что каждое мое действие сейчас и все последующие – то, чего он заслуживает. Слёзы текли по его грязным щекам, смешиваясь с кровью из разбитого носа. Мне противно даже смотреть на него, и выражение моего лица полностью отражает мои ощущения и мысли. – С тобой будет ровно то, что ты заслужил. Но сначала ты поедешь со мной. Кое-кто хочет тебя увидеть, - пусть думает, что это будет встреча с Богом. Я не дам его паскудным мыслям хоть как-то коснуться образа Дафны, даже в его голове.
[indent] Мы везли его в багажнике. На голову натянули мешок, пару раз приложили по рёбрам для профилактики и затолкали в машину. Всю дорогу до больницы я думал только об одном: о том моменте, когда Дафна увидит его. Когда она сможет сказать ему в лицо всё, что хочет. Когда начнётся её настоящее исцеление. Мы зашли через черный ход, подняли тело, пытающееся вырываться на третий этаж по пожарной лестнице. Мне не хотелось лишний раз напрягать пациентов и медицинский персонал, поэтому мы делали все чисто, без лишнего внимания. Палата встретила меня тишиной и запахом табака. Каин стоял у двери, поигрывая ножом, и его улыбка при виде нашего заложника стала шире. Дафна стояла посреди палаты, выпрямившись, несмотря на слабость и боль. Я вижу, как дрожат её ноги, как она борется с собственным телом, заставляя его держаться вертикально. Но даже не смотря на все это – она была великолепна. Энди одним движением поставили на колени. В следующее мгновение мешок пропал с его головы, и он увидел перед собой ту, кого ещё недавно считал беззащитной жертвой. Мне хочется выколоть ему глаза, чтобы он не смел даже смотреть на нее, но я испытываю такое чувство отвращения к этому ублюдку, что даже не могу повернуться в его сторону, когда его губы, измазанные кровью и грязью, начинают двигаться. Дафна смотрит на него сверху вниз, и в этом взгляде столько холода, что им можно было заморозить целый океан. Её голос звучит как лезвие гильотины, когда она произносит свой приговор: четырнадцать дней. Один день за каждую неделю. Четырнадцать дней ада, после которых – смерть. Я слышу эти слова, и в первый момент они просто повисают в воздухе, не складываясь в единую картину. Четырнадцать дней. За что четырнадцать дней? Почему именно четырнадцать? Какие четырнадцать недель? Мозг отказывается соединять фрагменты мозаики, потому что та картина, которая получалась, была слишком чудовищной, чтобы принять её сразу. А потом я перевожу взгляд на Дафну. На то, как она стоит перед своим мужем – прямая, напряжённая, с глазами, полными такой муки и такой решимости, каких я не видел никогда и ни у кого. И вдруг всё встает на свои места. Четырнадцать недель. Чуть больше трёх месяцев. Ребёнок. Наш ребёнок. Тот, кого она носила под сердцем, пока я не допустил самую главную ошибку в своей жизни – не смог ее защитить.
[indent] Это было как удар под дых.
[indent] Как выстрел в упор.
[indent] Как падение в пропасть, у которой нет дна.
[indent] Каин уводит Веласко, и его крики еще долго не затихают в коридоре. Я не отрываясь стою и смотрю на женщину, которую люблю больше жизни. На женщину, которая прошла через всё это в одиночку. На женщину, которая потеряла нашего ребёнка и не сказала мне ни слова, потому что, наверное, боялась – боялась, что я не пойму, что отвернусь, что возложу вину на неё. В следующее мгновение, заливаясь слезами, на грани истерики, она падает на пол, как подкошенная. Слёзы горячим потоком льются из её глаз с такой силой, будто прорвало плотину. Она повторяет все эти ужасные слова снова и снова, возлагая на свои плечи размер вины, который не способен вынести человек. Не в одиночку. И каждый раз, когда она произносить «я», в моей душе что-то умирает. Нет. Нет, чёрт возьми, нет! Как она могла винить себя? Как она может думать, что я возненавижу её, что отвернусь, что позволю ей нести эту ношу в одиночку? Я смотрю на неё, скорчившуюся на полу, рыдающую в голос, и чувствую, как мои собственные глаза начинает жечь. Я опускаюсь на колени перед ней. Медленно, не отрывая от неё взгляда. Мои руки дрожат, когда я протягиваю их к её лицу, к этим мокрым щекам, к этим губам, которые шептали бесконечные извинения. Я поднимаю её голову, заставляя посмотреть мне в глаза. – Посмотри на меня, – мой голос такой же хриплый, как её, но в нём нет ни тени упрёка. Только боль. Только любовь. Только невыносимая нежность, которую я больше не могу и не хочу прятать. – Дафна, посмотри на меня. Ты ни в чём не виновата. Слышишь? Ни в чём, – провожу пальцами по ее влажным щекам, но она отчаянно мотает головой, показывая уровень возражения, а через мгновение, снова начинает свой бесконечный цикл самобичевания, но я не позволяю. Я прижимаю её к себе – крепко, но осторожно. Обхватываю ее содрогающееся в рыданиях тело так аккуратно, будто держу в руках самую хрупкую драгоценность. Прижимаю к своей груди так, что она могла слышать биение моего сердца. – Если кто и виноват, то это он, – прошептал я ей в волосы. – И этот ублюдок ответит за каждую слезу, за каждую каплю боли, которую тебе пришлось пережить, - я провожу ладонью по ее волосам, осыпая ее заплаканное лицо поцелуями, снова и снова возвращая его на уровень своего лица. Я укачиваю ее в своих объятиях, словно ребенка. Того самого, которого мы так нечестно потеряли. Наш ребенок... Крохотное существо, в котором смешались бы моя кровь и её, мой упрямый характер и её нежность, моя тёмная сторона и её свет. Существо, которое я даже представить себе не успел, но уже любил – любил так, как любят только то, что является частью тебя самого. И теперь его нет. И наши разорванные в клочья души сейчас в унисон друг другу воют, подобно сиренам. Я рычу, чувствуя, как эмоции захлестывают меня с новой силой, прижимаю ее тело к себе, пытаясь заглушить собственную истерику в ее волосах. Чувствую, как ее пальцы сжимают ткань моей рубашки, как она утыкается мне в грудь и дышит часто-часто, задыхаясь от недостатка кислорода. Я, стараясь удержаться на плаву и быть хотя бы немного в сознании, глажу её по спине, по волосам, шепчу какие-то глупые, ничего не значащие слова, которые говорят, когда не знают, что сказать. – Я бы никогда не возненавидел тебя. Я бы просто не смог, - отстраняюсь от нее слегка, чтобы снова приподнять за подбородок ее красивое лицо. Осторожно стираю большим пальцем слезы с её щек, стараясь не задеть шов. – Я возненавидел себя за то, что не уберёг вас. Возненавидел этого ублюдка за то, что он сделал. Но тебя – никогда. Ты – единственное, что я любил и буду любить до последнего вздоха. Наш ребёнок был бы прекрасен. И я скорблю о нём. Но ты не понесёшь эту скорбь одна. Мы понесём её вместе, Дафна. Вместе, - я чувствую, как она снова начинает дрожать и торопливо прижимаю ее к себе. Я знаю, что нам предстоит еще много всего, но сейчас больше всего на свете мне хотелось быть здесь, с ней, успокаивая каждую ее истерику, не обращаясь за помощью к врачам и их успокоительным.
[indent] Я помогаю ей подняться. Ноги держат плохо, и не только Дафну, но и меня самого. Мне приходится собрать остаток всех сил внутри себя, чтобы позволить ей опереться на меня, пока я веду её к больничной койке. Помогаю ей лечь, укрываю одеялом, поправляю подушку. Цепляюсь за ее ладонь, чтобы сплести наши пальцы и коснуться губами косточек ее рук. – Четырнадцать дней, – говорю я, когда она, обессиленная, наконец закрывает глаза. – Я обещаю тебе, что каждый из этих дней он будет жалеть о том, что родился. А когда четырнадцатый день закончится, – я наклоняюсь и целую её в лоб, едва касаясь губами, – мы начнём всё заново. Ты и я. Я больше никогда не позволю тебе страдать, Дафна. Никогда. А пока, набирайся сил, - пальцами залезаю в карман ее больничного халата и забираю пачку сигарет с зажигалкой. Ей это ни к чему, а для меня – это будет лучше любой таблетки. Провожу пальцами по ее волосам еще раз, поправляю одеяло на ней, еле дышу, прислушиваясь к ее размеренному дыханию. Бросаю взгляд на ее избитое лицо, на ее вымученное этим стрессом тело и выхожу из палаты. У меня впереди еще четырнадцать дней веселья, и я не дам человеку, который сломал наши жизни – прожить их с удовольствием.